Кино во Владивостоке

Во Владивостоке снимают кино. И, похоже, впервые этот фильм приятно будет посмотреть. "Это не просто мост, это метафора в бетоне".

Горячая линия. Тизер from Alexey Kudryashov on Vimeo.



Интересно, что выйдет в итоге...
По ссылке есть небольшая статья о режиссере и ходе съемок

Строчки

Прижаться к душе зубами,
Чувствуя холод и жар болью,
Мне не нравится твоя внешность, -
Только то, что за органами,
Это съедает, и жалко,
Мы обрисованы одиночеством,
Снег брат-двойник талька
Засыпает все, даже творчество.

Клоун



- Что это?
- Это айсберг.
- А где… мы?
- Мы утонули.
- Насовсем?
- Ну да.
Дио вздохнул. Он догадывался, что этим кончится.
- Я догадывался, - проговорил он.
Collapse )

Возле железной дороги

Почему в это место никогда не возвращаются поезда во второй раз? Дело в том, что тут совсем нет указателей. Только отвлекающие знаки. Здесь такой зеленый лес, что железо стесняется ехать мимо, не то, что падать с неба. Оно тут же превращается в труху. Однажды бомба, которую швырнули рядом, споткнулась и заплакала. Она вся раскраснелась, как обиженная девчонка и горькие слезы залили все, даже соседи снизу стучали, приходили, рассказывали, что у них люди.
Ещё поезда здесь никто не встречает. Некому. Здесь бывают только Та и герой, которому я так и не придумал имени, оно здесь бесполезно, кроме него здесь никого нет.. Поезда проезжают, потому что их никто не ждет здесь. Их ждут в громадных городах, а здесь деревья ждут сорок. И все.
Ещё здесь нет железной дороги. Никто не называет её так, поэтому она исчезла. Ведь когда нет слова, нет и предмета, верно? Время стерло железные дороги с этих мест.
Ещё немного и оно сотрет и остальные дороги.
- Ты пишешь книги?
- Книги?
- Ну… что там ты пишешь…. Письма? Кому?
- Короткие. В три слова. Буквально, в «я буду скучать».
- И что, прям будешь?
- Ога.
- Ходить и скучать?
- Да.
- И долго?
Поезд, грохоча, проносится мимо окон ответ не слышно, но от грохота на стекле остаются неясным следом написанные когда-то стихи, такие строки:

Возле моего дома нет железной дороги,
Но собаки лают чересчур громко,
Они заведут себе разные блоги,
Начнутся дни дождливые только.
Когда просыпаешься ночью и
Слушаешь, как они заливаются
Как будто, в самом деле, прощаются
За всеобщее одиночество.
Тогда вскакиваешь собирать вещи -
Паспорт, начиная бродить, квитанции,
Карту космических троп, -
Сколько кроить парсеков до станции.
Но на самом деле я все–таки сплю,
Крепче чем чай, забытый в стакане,
Забытый губами стола на краю,
И лают собаки, блуждая в тумане.

Мы постоянно растем, как деревья, обрастаем новой и новой бумагой. Мы тоже часы, детка, мы тоже бомбы.

(no subject)

- Знаешь, у меня такое настроение, будто мы проиграли войну и чемпионат мира по футболу одновременно…
- Ты пил вчера?
- Нет, я хочу сказать что…
- У тебя что, что-то болит? Ты простыл.
- Нет. Черт (замолкает)
За окнами, как по посуде из крана, бьет по крышам вода. Наверное, нас залили небесные соседи. Надо сходить посмотреть.
- О чем ты думаешь?
- Что ты не поймешь меня ни за что. Что мы случайно оказались тут..
- Ты боишься этого?...
- Я не знаю. Мне кажется, мы все проиграли – и футбол и войну (молчит). Я не знаю
Подходя к окну, Та роняет стакан с богомолом. Богомол вылезает на пол, он смотрит на них, он думает, что это тучи или деревья. Но этим деревьям наверняка нельзя доверять.
Та задумчиво смотрит на дождь за окном.
- Как много воды за окном, да?
Он молчит.
- Так ноги промокнут в этих моих сапогах, как же я пойду…
Он смотрит, как богомол смотрит, как он.
- Наверно это небесные соседи совсем залили нас. Вот бы кто-нибудь сходил к ним.
Он подбирает богомола и сажает его в банку, смотрит на ее цветное платье. Когда-то в детстве он видел похожее поле. Тогда оно казалось бескрайним.
***
- Откройте, пожалуйста, вы нас заливаете.
- Да? Ох, это наверно в ванной у нас….
- А кто там… У вас?
- А у вас?
- Люди, - говорим мы.
- Ух ты…

Оружие против времени

Никогда не писал длинных писем, потому что знал - самолеты недолговечны, они не перевезут все мои письма. Люди существуют дольше, но тоже забиты между стрелками часов. Время вообще универсальный победитель, а мы говорим, что оно не существует. А оно уверено, что мы проходим. И мы проходим. А мимо нас проходят поезда, и это означает, что для них мы тоже время. Но это, конечно же, я сам выдумал. На самом деле, поезда даже не знают, что мы существуем.
***
- Какое у нас оружие против времени? – спрашивает он Ту.
- Ты что, собрался воевать с ним?
-… обороняться.
- Не знаю. Любовь. – отвечает Та и отворачивается.
Не знаю. Любовь. Не знаю. Любовь. Стучит в тишине. Замерло ли время, вдруг почувствовав, что мы кое-что тоже нащупали в этом мире? То, что можем противопоставить? Не знаю.

Все её слова

Существует большой и страшный монстр. Он может положить лапу на душу – и все, пиши пропало. Он может кидать железки на головы людей в пустыне. Он всегда рядом от нас и яд его шкуры проникает в воздух, даже если мы добры друг к другу. И Город с нашим местом тоже в его объятиях, и могут легко быть сломаны. Остальное – не страшно. Больше нет ничего страшного, это последняя инстанция страха. Потому что он смотрит сквозь нас, но мы убиваем им. Равнодушие – это наша проблема. И именно мы приносим равнодушие в миску этой твари. И вот я иду в магазин вечером - я слышу многие звуки. Я слышу, как стучит небесной колотушкой над нашими головами мастер. Сложные диагонали звуков. Я слышу как падаю на ветер наши недолговечные голоса, их много, больше, чем мы думаем, но времени они занимают совсем немного, так - берут в долг на карманные расходы. И я слышу его дыхание. Тихое, однообразное, пустое. Я очень не хочу, чтобы он пришел ко мне. Я хожу вечером за одним и тем же хлебом, я прячу Город и то место в трех разных местах, я не похожу к телефону на проводе, я не разговариваю с незнакомыми людьми. Я не знаю, достаточно ли этого. Наверно, есть еще какая-то молитва, но я не уверен, что знаю все её слова.

Поли

Каждый раз, после спасения очередной вселенной, он чувствовал себя виноватым. Её звали Поли, она была с ним, потому что ничего не переставляла в его комнате, а просто смотрела. Её внимательный взгляд с морщинкой на лбу будет смотреть на него, даже когда они они совсем потеряются друг относительно друга. Когда он будет оставться один, сразу же в отржении стекла или на ручке стакана он увидит этот взгляд. Он не запомнит о чем она говорила, ее любимый цвет и, даже, может быть, ее голос. Он запомнит внимательный взгляд, морщинку.
Он запомнит ещё первое прикосновение к ней. Когда он спасал очередную вселенную, а та выскочила из рук и разбилась на тысячи осколков, словно ваза, он не нашел слов, которые мог бы сказать себе. Он не знал, куда спрятаться, а знакомые существа говорили ему: "вы так похожи с этой вселенной, ты явно её житель, вы созданы в один миг". Эти существа даже не знали, как они ошибаются и в этой ошибке близки к истине. Он не мог найти такое слово, которое залатало бы эту дырку. Он представлял себе, как слово за слово зашьет этот разлад, он прикинул - выходила тысяча лет. Тогда он пошел к ней, лег рядом и утнкнулся своим огромным носом в её тонкую спину.
- Что случилось? - спросила Поли.
- Все хорошо, хорошо, - пробормотал он...
В похожие минуты (а именно из них он ткал себе жизнь), он будет снова и снова тыкаться носом в её спину. Сначада по настоящему, а потом и в своих мыслях, на том конце, на том конце...

13:22

13:22

Дневники на краю темноты.
Я прошел по следам невидимки
До нависшей над небом гряды,
Чтобы спрятать там фотоснимки.
И походу движения глаз,
Безразлично и почти бесплатно,
Чтобы больше не трогали нас,
Я сжигаю нить Ариадны.

У камней нету душ, нету душ.
Кричал каменный муж, камень- муж.
И, срывая с ветвей небный ковш,
Он плескал по полям ночным рожь.
Трожь огни, ты почувствуешь ложь
В их мерцании или поймешь
Расстояние.

Приоткрыв, то, что нужно забыть,
То, что в правилах пункт номер три,
Не пытайся снова закрыть
Или частью стать, просто беги.
Он догонит тебе под мостом
Возле дерева с синим листом
В виде юноши с грустным лицом,
Что себе стал однажды отцом.
Он протянет тебе потолок
И откроет в нем скрытую дверь,
И рассыплет к ногам твоим соль,
Что ты сделаешь с этим теперь.

Пока горела нить в небесных волосах, настали сумерки, и пламя, утопая в темноте, тушило мрак не только в комнате, но даже и во мне, и странно, что никто почти не замечал другого, вставшего немного в стороне, он складывал из черт лица людей, поющих ангелов и огненных чертей, часы пробили двадцать две второго.